Пространство разомкнуто

                                 *  *  *

Все, кто пишет стихи, почитают сегодня стихи.

На больницу нас много таких – видно, замкнуто время.

А пространство разомкнуто – листья его, лопухи,

слишком застят глаза наши – карие стихотворенья,

серо-синий размер, светло-чайные рифмы, ещё

эти черные жгучие образы старой цыганки…

Я мечтаю о жёлтом, который не жжёт, не печёт.

Я желаю зелёных, которым неведомы банки.

Я читаю стихи, мне кричат: ничего не понять,

слишком умно, нежизненно, сложно и сложно и сложно,

а у мальчика Васи, подумаешь, рифма на -ядь,

но зато так правдиво! …Я перелистну осторожно

душу мальчика: яди его походульней моих

фаэтических образов, он и во сне их не видел.

Просто болестно это. И ломится, ломится стих

в дверь больницы: пространство на яди и яды, и иды,

и наяды, и ямы, и ямбы, и бабы-яги

раскололось, сложилось – и, кажется, снова все шиз… нет,

все, кто пишет стихи, прочитают сегодня стихи,

в мир непишущих бросят простые и сложные жизни.

 

                 Найти себя 

Я не растаяла. Мне еще таять и таять…

Может быть, даже и весь твой запал не поможет.

Странный эмоций набор: безраздельно святая

стала кому-то грехом. Или ангелом всё же? 

Вот и не тается — в мыслях, — (не Он ли пытает?) —

как меня любят? От битых всем миром поклонов

ангелу-то все равно… Без того их летает.

Грешницы рвутся быть самой небесной иконой. 

Чтоб не на стену повесили — а целовали.

Что не молились — а миро душистое пили.

Сестры мои, почему от меня вы скрывали,

как вас любили? Скажите мне, КАК вас любили! 

Кем вы являлись: царицею или волчихой?

Если богиней, то Герой, Венерой ли, Кали?

Мне бы растаять, мне сердцу раскрыться на миг хоть…

Что в вас искали? Какое своё в вас искали? 

Я так огромна — эпически: все во мне боги,

демоны, эльфы, валькирии, воинства стоны…

Только на поиск всего подвигает немногих —

ищут одно. И едва ли найдут — в легионах.

 

                      *   *   *

И отныне, и довеку сверхтоксично существо.

Обвините человека в зле – он сделает его.

Будь хоть белым и пушистым, но услышишь о себе

шепоток: «Он стал фашистом… и агентом ФСБ…

А ещё он лесбиянка… шизофреник… и свинья!» –

и душа от этой пьянки нежно взрапортует: «Я!»

И расскажет, и напишет, и облает, и убьёт.

Поцелует неба крышу в пятиточие её.

И отвидишь, и отслышишь, и отчувствуешь сполна:

лапки тигра, зубки мыши… Ах,  гитарная струна –

звонкая! – вокруг запястий, ею стянутых – скобой…

Это есть такое счастье: от наветов – стать собой.

Это просто разрешенье для исхода из тюрьмы

«Быть хорошим». Шелушенье кожи «я» на сердце «мы».

И под нынем, и под веком тихо прячется война.

Обвините человеков – отпустите нежных нас!

…А скажи ему: «Хороший. Ах, ангорский шоколад!»

Он почувствует, что… брошен! Брошен, плюнут и послат.

Помни, недобандерлоха, недолайканный твой пост:

если говорят – то плохо. Если хорошо – ты поц.

Помни, маленькая фея, подгламуренный бульон:

у тебя такая шея – прямо в женский батальон.

Помни, мама, помни, папа, палачи тяжёлых детств:

отольются хвост и лапы вам в законченный конец.

Помни, Хрюша и Каркуша, крошки булочки лови:

я свободен!

Я отпущен.

Я опущен.

На крови.

 

                                         *   *   *

    «Чем больше узнаю мужчин, тем больше нравятся вибраторы», – писала девочка в ЖЖ, сама от строчки прифигев. А мир вокруг кризисовал, и лезли на берёзы тракторы, а мама девочки спала, и ей во сне являлся лев. Он говорил ей: «Я не тот, кто рыкает, ходя кругами. И всё будет хорошо, и вынет страус голову из недр, и дочка мужа обретёт после трехлетней полигамии, и круглые глаза её изменят форму в тетраэдр. И то, что Пушкин написал, у нас по-своему сбывается: его живая Голова в живую Задницу у нас переродилась и торчит, и сколько об неё сбивается мечей и копий, и мозгов, и слов, и смыслов… Унитаз гигантский строится уже, но алкоголики-конструкторы зачем-то форму придают ему похожую на джип. А ты спокойно, жено, спи, а в перерывах кушай фрукты – и всё будет хорошо, поверь, лежи, блаженная, лежи…»

  А девочка жила без сна и, из компа невылезучая, писала быстро, будто след от самолета в вираже… А мир вокруг кризисовал, и выживали лишь везучие, а невезучие опять и снова капали в ЖЖ… Чего там только не найдешь: перерожденья и погибели, и яйца с курицами, и белопушисты во злобе… «Чем больше узнаю себя, тем больше нравятся другие, бля. Чем больше узнаю других, тем больше нравлюсь я себе».

  Ляжыть, блаженныя, ляжыть, переляжытя революции, и резолюции и ре… Ремонты мира изнутри. «Чем больше женщин узнаю, тем больше нравятся …иллюзии. А коль не нравятся тебе, то встань да плюнь и разотри».

 

               Волна

И солнца раскалённый транспортир

меня измеривает, будто угол   

к кабинке-раздевалке, полной дыр,

что не упрячут ни венер, ни пугал.

А выйду – сразу вдарит высота

по голове, по рёбрам – медиана,

и прыгнет ящерицей без хвоста

волна из-под небесного секстана. 

Она не любит мерностей и мер,

она давно бунтует против лета,

упряма, будто ярый старовер,

статична, как мгновенье пируэта.

…Плыву, и тело будто на весу,

и зной мне заволакивает память

туманною вуалью Учан-Су,

пронизанною скальными шипами.

Он впереди – сияющий каскад –

найду его, когда доплавит слиток

над волнами пьянящий солнцепад –

и станет тело золотом облито. 

…Она не знает мерностей. Она  –

волна, она – неповторимость эха,

она – взъерошенная тишина,

она – всепозволяющее эго, 

она – волна…

   Питерцы убьют…

Окрымлённая – окрылённая…
Полуостров – что полусон…
В теплой дымке сады зеленые…
Уходи, нелюбимый, вон,
город северный, осфинксованный –
освинцованный – и пустой.
На куски-дворцы расфасованный
пипл-хавальной красотой.
Изначально такой – построенный
под туриста. И на крови.
Не окно в Европу – пробоина,
дефлорация без любви…

Без обиды, брат-петербурженец, –
он прекрасен, твой город-бог.
Но спала я в нем, а разбужена
теплой пылью горных дорог.
Возвращение – как прощение.
Крым, и тишь моя, и кураж,
у тебя прошу разрешения
на чужих городов мираж,
на барочные, на порочные,
на дворцы и хибары их,
на разлуки с тобой бессрочные,
не тебе посвященный стих…
А пока пускай на лицо мое
сядет бабочка – вещий знак.
Опыльцована – окольцована –
с принцем-эльфом вступаю в брак.
Крым, возьмешь ли меня, неверную,
вилу-посестру блочных чащ?
Я беру тебя. Чую, верую:
ты единственный – настоящ.

 

                 *   *   * 

Человек имеет право на имхо.

Вот пират рыдает спьяну: «Йо-хо-хо!..»

Вот старлетка томно ножкою сучит.

Вот полковник ждет письма, сидит, молчит. 

Человек имеет право на себя.

Бабка-травница, губами теребя,

шепчет заговор на чей-то скорбный зуб.

А веганка ест постылый постный суп. 

Человек имеет право на не быть.

Возле входа образцовые гробы

выставляет похоронное бюро.

А вот я сижу, зажать пытаюсь рот 

человеку, что имеет право на

все древнейшие до боли письмена,

их на свой язык корявый перевод.

Человек имеет право, и вот-вот 

поимеет целых два, а то и три,

право вызвать даже Господа на ринг,

право даже победить Его в бою.

Ну, а я победу эту воспою. 

Человек имеет право на меня.

Эта девочка, что сладко тянет: «Ня…»

Этот мальчик, что сверлит дыру в стене

женской сауны — он ближе всех ко мне. 

И полковник, и шептуха, и пират,

и веганка, что выходит на парад

по защите нас от кожи и мехов…

Человек имеет право. Йо-хо-хо!

__________________________

© Матвеева Марина Станиславовна