* * *
Даже грудь не ширится для вздоха.
Блик надежды. Очевидность краха.
Отзвучала целая эпоха –
Наше время мужества и страха,
Наше время попранного праха,
Мифов и всевластия вождей,
Время оскуденья и размаха,
Ядовитых и грибных дождей.
Отзвучала целая эпоха –
День прошел – урочный пробил час.
Только боль живая не заглохла –
С нами боль, не покидает нас.
* * *
Введен запал в слова сухие…
Террор людей, террор стихии,
И просто смерть от злобной хвори,
И горе – гибельное горе:
Воспламененные слова…
Жизнь как полегшая трава,
Как зноем убиенный колос.
Последний человечий голос
Из-под бетонных плит, руин,
Где человек всегда один.
И на больничной койке он
От всех живых отъединен.
Спешат спасатели, врачи –
Сердца и руки горячи.
Спешат успеть, спешат пробиться,
Но есть незримая граница,
Есть та неведомая нить,
Которую не преступить.
* * *
В ушах звенит: «Террор, террор…». Террор –
Стих грубо искажающее слово,
Знак умоисступления земного.
Небес иль преисподней приговор?
С ним невозможен спор и договор,
Не подлежит он мирному условью.
Земля невинной истекает кровью,
Ему ничто – проклятья и позор.
И сколько бы гуманные умы
Ни измышляли здравые резоны,
Террор вражды – исчадье мертвой зоны,
Кромешный ужас бездуховной тьмы.
Террор бесчеловечнее стихий,
И чтоб искоренить его глубоко,
Взывает не Спаситель – «Не убий»,
Царит ветхозаветное: «За око…».
Им, человечество отбросившим назад,
Расплатой – преисподней вечный ад.
* * *
Голодный червь – жестокая тоска
Сосет, сосет, высасывает сердце.
И жилка боли бьется у виска,
И никуда от этого не деться,
И сколько ни гадай, ни ворожи –
Казалось бы, целебными словами –
Ты никуда не скроешься от лжи,
Всевластвующей цепко над умами.
И, удила стальные закусив,
Берет, берет разгон квадрига века,
И продолжает сотворяться миф
О мудрости простого человека.
А лжец, подогревающий толпу,
Вступает на привычную тропу.
* * *
И в полнолунье, и в погожий день
У ног моих безропотная тень.
Не в царствии теней, а по тропе земной
Она повсюду следует за мной.
Нелегкое сомнение разреши:
Быть может, это сумерки души?
Быть может, это мне присущий мрак?
Но голос внутренний мне возражает так:
Сомненью твоему иной ответ –
Существованью тени нужен свет:
Небесный свет и свет земных огней
Способствует рождению теней.
Без тени человек – загадочная вещь:
Непознаваем и пугающе зловещ.
Легенда есть: отъятье тени – это
Греха печать и дьявольская мета.
А тень не мрачный призрак – признак света.
* * *
И личные, и мировые скорби,
И тяжкое движение страны –
Меня мои стихи неумолимо горбят,
Внушая чувство собственной вины.
Как хочется свободно распрямиться,
Снять тяжесть с опечаленной души,
Увидеть четко радостные лица
И лишь потом сказать себе: «Пиши».
Кладу запрет на горькие стенанья,
Ввожу самоцензуру на печаль,
Чтоб усмирились все мои страданья,
Теплее стала близь, светлее – даль.
* * *
Не путайте, люди, свободу и моду –
Сомнительный спрос на кривое словцо,
Но если свобода приходит к народу –
Открыты у слова и звук, и лицо.
Вам, баловни мод, уязвить меня нечем.
Да, я не колеблю основу основ.
Вы спросите: «Кто ты?» – я просто отвечу:
«Я пастырь смиренный кочующих слов».
Я долго блуждал по дорогам разбитым,
По ранящим ноги каменьям крутым,
А ныне унынье, зовомое «бытом»,
Дыханье саднит, как мучительный дым.
И только слова, что насыщены влагой
И ласковым солнцем, – врачуют меня.
Приходят отдельно, приходят ватагой
И радуют сердце продлением дня.
* * *
Неодолимость мировых проблем,
Безудержность отечественной смуты –
Все в бедной голове, а между тем,
Быть может – счет на краткие минуты.
И хочется в сознанье удержать
Приметы затянувшегося лета,
И с птицами на край земли послать
Надежду невесомого привета.
И если мир переменить нельзя,
Добра и зла боренья непременны,
Одно благословение – друзья,
Их преданность и верность неизменны.
Да, если есть, за что благодарить,
Да, если есть терпенью оправданье,
Оно в одной способности – любить
И длить неутолимо упованье.
* * *
Михаилу Чукину
Бывает, я брожу среди людей,
Как иноземец, инопланетянин,
Незнаемыми брошенный путями
В нелепый мир причудливых затей.
Заимствую чужой язык и нрав,
Законы постигаю иножитья,
Не ведая, как долго буду длить я
Ту жизнь, где изначально я не прав.
Но иногда – благое иногда! –
Чужое отрясаю притяженье
И радостно живу без напряженья:
Зависимости рабской – нет следа.
Свободен я, свободен, Боже мой!
Ничто меня не вяжет, не стреножит,
И разума ничто лишить не может.
Свободен я: свободен быть собой.
* * *
Во дни затиший и во дни событий,
В дни радостей, в дни горестных забот
Мой разум ждет наитий и открытий,
Душа высоких потрясений ждет.
Рассудок и душа в движенье быстротечном
Живет надеждой и мечтой о вечном.
* * *
Рука реки нащупывает море,
Длань дельты пресной окуная в соль.
Сплавляю по реке тугу и горе,
Стужу и завораживаю боль.
Рука реки – свеченье и теченье,
Преодоленье мелей и преград,
Вперед неодолимое влеченье
Без обреченья повернуть назад.
Рука реки – извечная свобода,
Пристанище, питалище людей,
Текущая могущая природа,
Метафора неодолимых дней.
И я живу, себя осуществляя
Журчащею, текущею строкой.
И город мой родной, и жизнь моя живая
Над многажды воспетою рекой.
* * *
Преодоление уныния –
Порой, неблагодарный труд,
И напряженно слышу ныне я,
Как жернова усердно трут,
Перемешав зерно с половою.
Дурная сыплется мука.
С усильем отделяю слово я
Прямое – от обиняка.
В засоренной и вязкой речи
Бессильно погибает мысль.
Помочь ее спасенью нечем –
Ничто не поднимает ввысь.
Спаси, Господь, от слова сорного,
Чтоб радость мне была дана,
От слова, пусть и не бесспорного,
Но безобманного сполна.
* * *
Образ поезда, вагона…
Кто ведет состав?
До какого перегона
Дотяну, устав?
До какого перегона
Доживу в пути?
Или, охнув утомленно,
Поспешу сойти?
Или вынесут останки
Бренные мои
На каком-то полустанке,
Где в степи огни?
Где собаки лают шало,
Где храпит табун,
Где трава к ногам припала –
Та ль трава-плакун?
Скажут мне, что жизнь – ошибка,
Кто затормозит?
И по мне ль заплачет скрипка,
Запоет хасид?
Полка душного вагона –
Прикорну, устав…
До какого перегона
Долетит состав?
___________________________________
© Шатуновский Леопольд Виллианович