О тающем мире. Стихи

Здравствуй, Бог 

Ну, здравствуй, Бог. Молиться не проси,
скажу, как есть – к чему мне эта осень?
Таких, как я, немало на Руси,
не нужных вовсе,

не годных ни на бал, ни на убой,
себе не близких и чужих друг другу.
Смотри, смотри – с закушенной губой
бредём по кругу.

Рассвет теперь страшнее, чем закат,
за сумерки готовы разориться,
пока ты наблюдаешь свысока,
чем в этот раз закончится «зарница»,

пока рисуют пули вензеля
и плачут дети: Боженька, помилуй…
Их страх устала впитывать земля,
а смерть, смеясь, вальсирует по миру.

Что ж мы? Покорно глядя в монитор,
считаем дни и ждём дурные вести –
не то скамейка запасных, не то
груз двести.

Пока сплошной отделены двойной
от плачущих теней на пепелище,
предчувствие войны грозит войной.
Мы потерялись, нас никто не ищет.

Без плащ-палаток, ружей и сапог,
идём на свет в ошмётках ржавой пыли,
чтобы успеть сказать – спасибо, Бог.
За то, что – были. 

ещё бы 

едва устанешь медь с моста ронять – 

и вот уж сеть мечтает отвисеться,

растёт на листьях ржавая броня 

и к перебоям привыкает сердце.

так осень постепенно входит в раж, но

не полной мерой мстит. не оттого ли

здесь по утрам так холодно и страшно,

что не хватает – то любви, то воли,

то веры опрометчивой, то – сил…

ты мог бы пожалеть меня, малыш, но

ты сам из тех, кто по свистку тусил.

а колокольчик мой почти не слышно

и блажь звенеть, не ведая – по ком я.

скажи, кукушка, сколько нот осталось,

и кто в последний дом мой кинет комья,

и что такое осень, как не старость

в краплёном мёртвым золотом аду?..

господь прощает давящих на жалость, 

так плачь, малыш, сойдёшь за тамаду,

на плачущих всё это и держалось – 

наш странный век сливающих чернила,

воспевших виртуальные трущобы,

где осень пусть прекрасна, но червива.

а нам ещё бы времени, ещё бы 

Оцифровка

Не сметь оглянуться. Предательски жёлтым
штрихует внезапно ржавеющий август
пустые дороги, которыми шёл ты,
где солнце и ветер, и шелест дубрав густ.

Мечтать, но не верить в заветное завтра –
теперь уж на той стороне ойкумены,
где первое слово баюкает Автор,
где, все ещё живы, себе на уме мы

Рискнули проснуться с косыми лучами,
махали руками последнему стерху –
ах, как мы в хрустальное небо стучали!..
Кто снизу, кто сверху.

В ответ – только эха бескрайние мили:
мол, вон покатилась звезда на тавро вам.
Не плачь, моя радость, о тающем мире –
он весь оцифрован.

Потерянный пиксель, птенец оригами,
хрустящие крылья с годами – как ветошь,
остывшую землю босыми ногами
всё вертишь и вертишь. 

последний квест

1.

Накрывает нас ночь накрахмаленным колпаком,

исходя на рассвет, пламенеет восток, набычен,

а бубенчик звенит, только как угадать – по ком, 

если каждый, кто не охотник – рождён добычей.

В тополином плену слепнет ветреный гарнизон

и панельный эдем уплывает, 

как слепок грубый

корабля – без руля

за расхристанный горизонт,

где солёный рассвет, которого ищут губы.

Возвращаются те, кто не лучше, 

так вот те крест – 

пусть на том берегу обойдёмся немалой кровью,

но не слишком ли затянулся последний квест?..

Уходи по воде, как водится, я – прикрою.

2. 

Крёстный ход на восход, в сиротеющий балаган,

клоунада надежд, придающих взахлёб значенья

фееричной любви к горемычным чужим богам,

но бубенчик звенит, и кто разберёт – зачем я_

Обернёшься назад – и минуты пойдут за дни

по цепочке следов – 

как бликуют круги по лужам,

как случайное слово, поднимешь его – саднит!..

Строевая молитва — глуше, но ты послушай.

Наболевшее место для страждущих поджигать

торфяные моря и трофейный небесный гравий, 

засыпающий нищих духом —

джихад

джихад – 

пересыльная мгла в последней игре без правил.

3.

Время прытких мишеней, 

потешный Господний тир – 

ничего не попишешь, по-прежнему тут с тобой мы

нумерованное железо в чужой горсти,

растерявшиеся патроны одной обоймы.

Пристрелявшихся сумерек влажная паранджа,

хороводы светил в кромешной, густой лазури,

но бессмертные мы, вдруг уставшие поражать

не прогнувшийся мир – застыли на амбразуре.

То надсадно хрустит пядь за пядью земли кора,

то залётный сквозняк нерушимые сносит башни,

но пророка здесь нет, а навстречу всегда – гора,

на вершине горы – дымящийся день вчерашний.

Догорай, неизбежный мой, догорай. 

тёмный лес

Она говорит: я выращу для него лес.

А он говорит: зачем тебе этот волк?..

Не волчья ты ягода и, не сочти за лесть,

ему не чета. Он никак не возьмет в толк,

что сослепу просто в сказку чужую влез.

Смотри, говорит: вон я-то – совсем ручной,

а этот рычит недобро, как взвоет – жесть.

И что с него проку? И жемчуг его – речной, 

и в доме – опасность, слёзы и волчья шерсть.

Она говорит: но росшие взаперти – 

мне жалость и грусть, как пленные шурави.

И кто мне, такой, придумывать запретит

то небо, в котором – чайки. И журавли…

А он говорит: но волк-то совсем не в масть,

он хищник, не знавший сказочных берегов,

и что будешь делать, когда он откроет пасть,

ведь ты не умеешь, кто будет стрелять в него?

Она говорит: а я стану его любить,

взъерошенным – что ни слово, то поперёк,

больным и усталым, и старым, и злым, любым.

А он говорит: а волк твой – тебя берёг?..

Как в «верю – не верю» играют на интерес,

ничейная жизнь трепещет, как чистый лист.

Но сколько осилишь ведь, 

столько и пишешь пьес,

ищи свою сказку, их всяких здесь – завались.

А волк всё глядит и глядит в свой далёкий лес.

Inter arma silent Musae*

уж осень дымным шлейфом волочится,

а музы изможденные молчат.

из страшных снов угрюмая волчица

выводит обезумевших волчат – 

скулящий ужас с ледяным прищуром

из смрадной опостылевшей норы.

как будто под небесным абажуром

вскрывается жестокости нарыв.

зверёнышей рычащая пехота – 

и шаг всё твёрже, и оскал лютей,

и всё всерьёз, раз началась охота,

раз началась охота на людей.

и не с кем спорить о стыде и сраме,

покуда плач детей для них – ноктюрн.

живыми зачарованы кострами, 

они навалят дамб, нароют тюрьм

и снова возвращаются. как тянет

их в это царство павших желудей

дороги расцарапывать когтями

охота. здесь охота – на людей.

*Inter arma silent Musae – 

когда говорят пушки, музы молчат.

чем дальше в лес 

Дай, зверь, на счастье, что ли, лапу мне –
в предчувствии теплеющего взгляда
не так опасно верить, что не надо
искать внутри погибшее – вовне
шестого круга будничного ада.

Сверять шаги по пульсу чьих-то строк,
частить, честить сквозняк и бездорожье
и не стыдиться пальцев мелкой дрожи,
когда они ложатся на курок,
когда не я, то – кто тебе поможет?..
Тем выше сухостой, чем дальше в лес,
куда ни кинь – везде передовая,
и не выводит верная кривая –
затеяло игру на интерес
светило, что палит, не согревая.
Ты не знаком с ним, потому что волк,
листая тени с ночи до полудня,
не знаешь, как планета многолюдна
и многословна – ветер к ночи смолк,
но только громче дьявольская лютня.
И в третьем поколенье тишины
нам не расслышать посвист бумеранга
сквозь сумеречный шепот/шорох: Банга…
слова – и те за нас предрешены,
и остаётся только волчье танго –
по-капельные сумрачные па
пошагово краснеющего снега –
для жителей провального ковчега,
и снов бескрылых бледная толпа
в томительном предчувствии побега. 

побег 

Верноподданный моих слепых зеркал,
верно, поданный от дьявольских щедрот –
что ты в городе моём/твоём искал?..
Ты беги, мой волк, беги из Кариот.
Эпигон с ума сходящей в душу тьмы,
оглянись – твоя на вдох отстала тень,
разом выдохлась, и надо думать – мы,
снова будем, снова люди – да не те.
Город в саван, словно с барского плеча,
снарядился, снова праздник новый год,
спит надежда – про которую молчат,
что-то шепчет нашим куклам кукловод.
Рвётся в небо, рвётся надвое твой вой,
за спиной прицельно время месит наст,
берегись, ты очень нужен мне – живой,
отстояли день, глядишь, и ночь не сдаст.
Бьют осколочной молитвой в спину дни,
где, куда ни посмотри, – случайный блюз
бродит/бредит, и кому ни присягни –
сгинут в сумерках, как не было – боюсь,

нам придётся слишком долго умирать
от бессмертия в сезон охоты, от –
упоительной попытки жить вчера…
Ты беги, мой волк, беги из Кариот. 

уходя – уходи 

потерявший надежду свой дом превращает в склеп

и, цепляясь за стены, то молится, то матерится – 

и зовёт к себе осень, что каяться-то мастерица,

и подходит к окну, и не видит людей – он слеп.

потерявший любовь превращает свой дом в вокзал,

сам бежит из него в громыхающем смертью вагоне – 

так боится зеркал как свидетелей прошлых агоний,

словно следом война, но не помнит он, чей вассал.

что утративший веру?.. совсем прекращает ждать,

обнуляет sim-карту, что без толку год допревала,

выключает весь свет и бредет наугад до привала,

не считаясь ни с чем, раз конца пути не видать.

а пока мы в походах – война вон ползёт на трон,

в безобразных ворон превращаются белые кони, 

кто прикроет детей, если пепел пристанет к иконе – 

бог уже не услышит, но все-таки – этих не тронь.

не вернувшийся дважды на раз укрощает сплин,

зря гудят горбуны, рассыпая попкорн на галерке.

уходя – уходи, путешествие будет нелегким,

но в колоннах ушедших так много несогнутых спин. 

не та игра

уйму недобрый холодок по вене я,

а ты мне на прощанье расскажи,

что смерть уже давно не откровение,

скорее – жизнь.

сама на ровном месте спотыкается,

а всё ответов просит, где ж их брать.

грешить легко, куда труднее каяться.

в чем сила, брат?

не в этой правда осени, горюющей

о карте мира, что не так легла 

на золото, а только говорю – ещё 

не та игра.

не те знамена и знаменья плавила,

не тех бойцов сгоняла на парад,

пора менять доску, фигуры, правила,

и нам пора.

в чем сила, если не хватает дерзости

построить дом стеклянный без стропил,

а камень, что за пазухою держите – 

всё, что скопил.

воля — вольному 

Расстрельное эхо пустых до поры городов
тебя не обманет – какая тут к черту свобода?..
Прицельная перепись павших не стоит трудов:
начни с февраля – и до точки.
С опального года
ни много, ни мало – три моря воды утекло,
солёные брызги осели на встречные пули.
Ты смотришь на город сквозь смерть,
а бетон и стекло
впитали с дождями шальную надежду –
не ту ли,
что пятую жизнь тебя мимо прицелов вела,
спасая в глухих переулках от праведной мести
владельца угодий…
И пусть – ни кола, ни двора,
на то ты и волк, чтобы не – в хороводе.
На месте
стоит, весь в победных знамёнах, чужой монастырь,
мелькают в зашторенных окнах прожженные лица…
А помнишь, как мы не жалели огня на мосты?..
Уставы – горят, вот он, пепел…
Как прежде, бойницы
скрывают, срываясь на шелест, словес кружева,
стареют без дела окрестных легенд донкихоты,
надежда на выстрел скорее мертва, чем – жива.
Здесь стала неволя не пуще, но проще охоты.
И только затеешь взахлёб искупительный вой –
от страсти – беспечен и зол, от любви – безоружен,
как явится – врёшь, не охотник, всего лишь конвой,
и выдворит прочь – в колокольную, звонкую стужу.
Куда мне податься с повинной моей головой?..
Да знать бы – кричащий не может быть не обнаружен,
не пойман, не… Воля – длиннее дороги домой.
Живи. 

Слышишь, выживи только.
Ты нужен мне. Ну же… 

_________________________

© Пузыревская Лада Геннадьевна